Неточные совпадения
Ибо горячность родителя ускоряла во младшем развержение ума, а
любовь братня умеряла успех в
науках во старшем.
— А они Христа отрицаются, нашу, говорят,
любовь утверждает
наука, и это, дескать, крепче. Не широко это у них и не ясно.
— Это, очевидно, местный покровитель искусств и
наук. Там какой-то рыжий человек читал нечто вроде лекции «Об инстинктах познания», кажется? Нет, «О третьем инстинкте», но это именно инстинкт познания. Я — невежда в философии, но — мне понравилось: он доказывал, что познание такая же сила, как
любовь и голод. Я никогда не слышала этого… в такой форме.
— Загадочных людей — нет, — их выдумывают писатели для того, чтоб позабавить вас. «
Любовь и голод правят миром», и мы все выполняем повеления этих двух основных сил. Искусство пытается прикрасить зоологические требования инстинкта пола,
наука помогает удовлетворять запросы желудка, вот и — все.
Мудреная
наука жить со всеми в мире и
любви была у него не
наука, а сама натура, освященная принципами глубокой и просвещенной религии.
Любовь же деятельная — это работа и выдержка, а для иных так, пожалуй, целая
наука.
— Да. Это украшение; оно и полезно для успеха дела; но дело обыкновенно бывает и без этого украшения, а без расчета не бывает.
Любовь к
науке была только результатом, возникавшим из дела, а не причиною его, причина была одна — выгода.
Но тем с большей решительностью притязаниям «гнозиса» [Гнозис — в пер. с греч. означает «знание», «познание», здесь: вообще
наука.], нисколько он хочет заместить собой триединство веры, надежды и
любви, должно противопоставляться смирение верующей
любви, которая одна «никогда не престанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1 Кор. 13:8).
Наука приносит к алтарю тот дар, который она имеет: она не умеет верить, не умеет молиться, ей чужда
любовь сердца, но и она ведает amor Dei intellectualis, и ей присуща добродетель, соответствующая этой
любви, — интеллектуальная честность, вместе с неусыпным труженичеством, аскезой труда и научного долга.
В то время, когда его коллеги занимались вперемежку политикой,
любовью, театром и немножко
наукой, Рамзес весь ушел в изучение всевозможных гражданских исков и претензий, в крючкотворные тонкости имущественных.
Но слушай: в родине моей
Между пустынных рыбарей
Наука дивная таится.
Под кровом вечной тишины,
Среди лесов, в глуши далекой
Живут седые колдуны;
К предметам мудрости высокой
Все мысли их устремлены;
Всё слышит голос их ужасный,
Что было и что будет вновь,
И грозной воле их подвластны
И гроб и самая
любовь.
— Отец мой, — закончил он свою исповедь, — до зрелого возраста я не знал
любви, мою юность я отдал труду
наук.
— Кажется в этом-то меня упрекнуть нельзя. Я доказал эту мою
любовь. Слишком, даже чересчур много жертв принес я и приношу во имя этой
науки… — ответил он.
— Ты хорошо понимаешь сам, что я, несмотря на всю
любовь к тебе, не выйду замуж за дюжинного доктора. Ты должен сделаться знаменитостью. Ты — моя гордость. Я не хочу, связав тебя собой, помешать твоей славе, отнять у
науки ее лучшего работника, ее будущее украшение.
Работники, конечно, умеют ценить выгоды, доставляемые им практическими приспособлениями механической
науки, но о прежней старине они вспоминают с гордостью и
любовью. Это их эпос, и притом с очень «человечкиной душою».
А потом он привык, остался при своих мечтах, при нескольких широких мыслях, которым уж прошло несколько лет, при общей
любви к
науке, при вопросах, давно решенных.
— Итак, этот-то господин, много потерявший из
любви к
наукам, сидел в куртке перед своим письменным столом; подписав разные протоколы и выставив в пустом месте достодолжное число ударов за корчемство, за бродяжество и т. п., он досуха обтер перо, положил его на стол, взял с полочки книгу, переплетенную в сафьян, раскрыл ее и начал читать.
Любовь его сделалась средоточием, около которого расположились все элементы его жизни; ей он подчинил все: и свою
любовь к родителям, и свою
науку — словом, он любил, как может любить нервная, романтическая натура, любил, как Вертер, как Владимир Ленский.
Но он в эту аудиторию не принес той чистой
любви к
науке, которая его сопровождала в Московском университете; как он ни обманывал себя, но медицина была для него местом бегства: он в нее шел от неудач, шел от скуки, от нечего делать; много легло уже расстояния между веселым студентом и отставным чиновником, дилетантом медицины.
Не одаренный ни особенно блестящими способностями, ни чрезвычайной быстротою соображения, он
любовью к
науке, постоянным прилежанием вполне заслужил полученную им степень.
Но возможна ли
любовь к идеям, к ценностям, к истине, к справедливости, к красоте, к
науке, к искусству и т. д.?
И вот в этом случае живой Бог, живое совершенство, живая справедливость,
любовь, свобода,
наука исчезают, ибо все живое существует лишь в полноте, в гармоническом соотношении частей в целом.
Все идеи обладают способностью превратиться в источник фанатического помешательства — идея Бога, идея нравственного совершенства, идея справедливости, идея
любви, свободы,
науки.
Именно русское этическое сознание ставит
любовь и сострадание к человеку выше
любви к государству, к нации, к отвлеченной морали, к семье, к
науке, к цивилизации и пр.
И вот трагизм нравственной жизни, как было уже сказано, совсем не в столкновении добра и зла, божественного и дьявольского, трагизм прежде всего в столкновении одного добра с другим добром, одной ценности с другой ценностью —
любви к Богу и
любви к человеку,
любви к отечеству и
любви к близким,
любви к
науке или искусству и
любви и жалости к человеку и т. п.
Есть условно-лживая риторика
любви, справедливости,
науки, есть условно-риторическое отношение к самой идее Бога.
Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, пред которым всё преклонилось с
любовью и с суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым трепещет даже сама
наука и постыдно потакает ему.
Их богословие и их
наука, их мораль и их социология не знают
любви, не видят в
любви мировой проблемы.
Философия потому есть искусство, а не
наука, что она предполагает Эрос,
любовь избирающую.
Творческая философия — искусство познавательной
любви, а не
наука познавательного семейного благоустройства.
Ветхородовое богословие и ветхородовая
наука и не могут знать
любви.
Наука и искусство, право и государство, социальная справедливость и свобода, половая
любовь, техника — все то, чем живет современный человек и от чего не может отречься, должно быть евангельски оправдано для того, кто ищет Христовой правды.
Философия и
наука есть неудача в творческом познании истины; искусство и литература — неудача в творчестве красоты; семья и половая жизнь — неудача в творчестве
любви; мораль и право — неудача в творчестве человеческих отношений; хозяйство и техника — неудача в творческой власти человека над природой.
Если бы только человек учился
любви так же усердно, как он учится
наукам и ремеслам, он скоро и легко научился бы тому, чтобы любить всех людей, даже тех, которые неприятны нам.
А если бог —
любовь и пребывает в нас, то выучиться
любви нетрудно. Надо только стараться избавиться от того, что мешает
любви, избавиться от того, что не выпускает ее наружу. И только начни так делать — и скоро научишься самой важной и нужной на свете
науке:
любви к людям.
Особенная
любовь к своему народу прежде соединяла людей, в наше же время, когда люди уже соединены путями сообщения, торговлей, промышленностью,
наукой, искусством, а главное, нравственным сознанием, такая особенная
любовь к своему народу не соединяет, а разъединяет людей.
В его помыслах, желаниях окончательно стушевался всякий проблеск поэзии, которая прежде все-таки выражалась у него в стремлении к
науке, в мечтах о литераторстве, в симпатии к добродушному Петру Михайлычу и, наконец, в
любви к милой, энергичной Настеньке; но теперь все это прошло, и впереди стоял один только каменный, бессердечный город с единственной своей житейской аксиомой, что деньги для человека — все!
Это все молодежь свежая; все они с пламенной
любовью ко всему человечеству; все мы говорили о нашем настоящем, будущем, о
науках, о литературе и говорили так хорошо, так прямо и просто…
Я тем охотнее готов сделать для него это маленькое одолжение, что и сам был когда-то молод, и сам тоже увлекался, и до сих пор даже сохранил
любовь к
науке и молодости…
А
наука? А стремление к знанию, к просвещению? На этот вопрос лучше всего ответят нам слова, сказанные в то время одним почтенным профессором, которого никто не заподозрит ни в клевете, ни в пристрастии, ни в отсутствии
любви к
науке и который имел случай изведать на опыте людей и тенденции известного сорта. Вот эти знаменательные и характеристичные слова...
Он раздумывал над тем, куда положить всю эту силу молодости, только раз в жизни бывающую в человеке, — на искусство ли, на
науку ли, на
любовь ли к женщине, или на практическую деятельность, — не силу ума, сердца, образования, а тот неповторяющийся порыв, ту на один раз данную человеку власть сделать из себя всё, чтò он хочет, и как ему кажется, и из всего мира всё, чтò ему хочется.
— Даже в
любви к начальству — и тут от неумеренных выражений воздерживаться надлежит. Вот как жизненная-то
наука нам приказывает!
— Но разве это может быть, чтобы в тебя заложено было с такой силой отвращение к страданиям людей, к истязаниям, к убийству их, чтобы в тебя вложена была такая потребность
любви к людям и еще более сильная потребность
любви от них, чтобы ты ясно видел, что только при признании равенства всех людей, при служении их друг другу возможно осуществление наибольшего блага, доступного людям, чтобы то же самое говорили тебе твое сердце, твой разум, исповедуемая тобой вера, чтобы это самое говорила
наука и чтобы, несмотря на это, ты бы был по каким-то очень туманным, сложным рассуждениям принужден делать всё прямо противоположное этому; чтобы ты, будучи землевладельцем или капиталистом, должен был на угнетении народа строить всю свою жизнь, или чтобы, будучи императором или президентом, был принужден командовать войсками, т. е. быть начальником и руководителем убийц, или чтобы, будучи правительственным чиновником, был принужден насильно отнимать у бедных людей их кровные деньги для того, чтобы пользоваться ими и раздавать их богатым, или, будучи судьей, присяжным, был бы принужден приговаривать заблудших людей к истязаниям и к смерти за то, что им не открыли истины, или — главное, на чем зиждется всё зло мира, — чтобы ты, всякий молодой мужчина, должен был идти в военные и, отрекаясь от своей воли и от всех человеческих чувств, обещаться по воле чуждых тебе людей убивать всех тех, кого они тебе прикажут?
Самоучка не из
любви к
науке, Пигасов в сущности знал слишком мало.
Главная, единственная его страсть была
любовь к
науке, к
науке вообще.
— Вот так-то, сударь мой, и
наука, преподаваемая французами детям русских бояр, она, как вакса, съест всю доброту и крепость души русского человека: он не будет знать ни Бога, ни святой православной Руси, не будет иметь чистой
любви к царю и отечеству, не станет любить и уважать своих родителей, не будет годен ни на что и никуда… точно так же, как стали негодны мои сапоги.
— Ну, да (ja wohl)! В этом и ужас. Создавали культуру,
науку, покоряли природу, — и все для того, чтобы превратить Европу в дикую пустыню, и людей — в зверей. Какой позор (welcher Unfug)! И вдруг русские: не хотим! Довольно! Molodtzi rebiata! И с
любовью он оглядывал красноармейцев за соседним столиком, евших с заломленными на затылок фуражками.
— Ты, кажется, думаешь, что
любовь —
наука такая же трудная, как богословие?
Я ваш ответ предупрежду, пожалуй:
Я здесь давно знаком; и часто здесь, бывало,
Смотрел с волнением немым,
Как колесо вертелось счастья.
Один был вознесен, другой раздавлен им,
Я не завидовал, но и не знал участья:
Видал я много юношей, надежд
И чувства полных, счастливых невежд
В
науке жизни… пламенных душою,
Которых прежде цель была одна
любовь…
Они погибли быстро предо мною,
И вот мне суждено увидеть это вновь.
— Ах, дядюшка, вы все с своими
науками!.. Вообразите, — продолжал я, с необыкновенною развязностью, любезно осклабляясь и обращаясь снова к Обноскиной, — мой дорогой дядюшка до такой степени предан
наукам, что откопал где-то на большой дороге какого-то чудодейственного, практического философа, господина Коровкина; и первое слово сегодня ко мне, после стольких лет разлуки, было, что он ждет этого феноменального чудодея с каким-то судорожным, можно сказать, нетерпением… из
любви к
науке, разумеется…